В июне 1941-го: как начиналась война

«Внимание, говорит Москва. Передаём важное правительственное сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в 4 часа утра без всякого объявления войны германские вооружённые силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое, враг будет разбит. Победа будет за нами!»

85 лет отделяет нас от этого черного дня. Но мы помним. Помним и тех, кто первыми встретил врага.

Гроза

Феодосий Донской был телеграфистом узла связи Военно-воздушных сил Киевского особого военного округа. Отслужив год, получил отпуск и собирался отгулять его в Москве. Билет был на 22 июня.

На рассвете загромыхало. Сквозь сон подумал: «Какая сильная гроза…» И вдруг – топот ног, крики. Открыл глаза – парни в одном исподнем бежали к выходу. Казарма на ремонте, спали в ангаре на краю аэродрома, и, едва выскочив, увидели самолеты с черными крестами. На бреющем полете они проносились прямо над головами, строча из пулеметов – как в кино. От рева моторов и треска очередей закладывало уши, но никто не пригнулся – стояли, разинув рты, лишь крик «В ружье!» привел в чувство. Возле ремонтных мастерских в нос ударил запах навоза и крови – там лежало то, что осталось от аэродромных лошадей. Бедолаги…

Каждому отсчитали по 15 патронов. Но уже неслись по полю, беря разбег, три дежурных истребителя, три «МиГа», прибывшие недавно. Один за другим взмывали они в небо, и самолеты с крестами бросились от них врассыпную. На часах было четыре утра.

«Были и мы»

Львов удерживали больше недели, но когда разведка доложила, что к городу движется колонна танков, был дан приказ перебазироваться. Когда уходили, по ним открыли огонь люди в форме советской милиции.

…По дороге на Тернополь – ни пройти ни проехать, а в обход, по полям – сплошной поток беженцев. Еле съехав с шоссе, в какой-то деревне стали спрашивать у местных, верно ли взяли направление, и вдруг забабахали выстрелы — пришлось дать по газам.

Через 40 километров – поселок Красне (Красное). Но и там – столпотворение: сотни машин, лошадей и людей у шлагбаума на центральной площади. Худой капитан в форме пограничника придирчиво изучал каждую запятую в протянутых ему документах, а вокруг стояли его люди — человек сорок с полуавтоматами, пулеметами, за поясами — гранаты. Томительно медленно тянулось время.
Молодой военный в плащ-палатке не выдержал: «Что за самоуправство? Зачем перекрыли дорогу? Предъявите свои документы!» Капитан – будто ждал – мгновенно выхватил пистолет, и в ту же секунду толпу на площади накрыл рев пикирующих бомбардировщиков.

Кинулись на землю, а там все камнем вымощено. Сквозь вой и грохот рвущихся бомб до слуха долетел крик: «По самолетам — огонь!» Поднялась пальба – стреляли в белый свет как в копейку, пока немцы не убрались – только надолго ли эта передышка? Пополнят боезапас и вернутся…

Убитые люди и лошади лежат вповалку, кричат и стонут раненые, и снова этот запах — запах навоза и крови. А всё пограничники с их проверкой! Да где же они? Где?! Ни «капитана», ни его людей. «Провокация!» — выдохнул кто-то, и крик этот, подхваченный сотнями уст, прокатился над площадью…

Вместе с армией отступали они от Днепра до Дона, пережили лютую зиму под Воронежем – а разводить огонь было нельзя, чтобы не демаскировать аэродром. Но потом армия пошла в наступление – вперед, на запад, до самой Германии, где в мае 1945-го он начертает на рейхстаге «Были и мы…»

Стрельбы и танцы

Выпускник Свердловского пехотного училища лейтенант Георгий Баланов тоже служил в Киевском особом военном округе, командовал взводом разведроты 153-го мотострелкового полка. Стояли они под Новоградом-Волынским (неофициальное название – «Многогрязь-Волынский»). 21 июня он водил свой взвод на огневую подготовку – стреляли боевыми из 45-миллиметровой пушки. «Большинство отстрелялось отлично», – записал он в дневнике.

После стрельб молодые командиры пошли в город, в Дом Красной Армии, где были танцы, а приехавшие накануне из Курска артисты порадовали комедией «Роз-Мари». Возвращаясь в лагерь, предвкушали, как завтра снова пойдут в ДКА – артисты приехали на целую семидневку!

А утром их разбудил сигнал к сбору командного состава. Но какой сбор в выходной! Наверное, с сигналом к завтраку перепутали. Повернувшись на другой бок, Георгий попытался снова уснуть, но сигнал не смолкал. Да что такое? Вбежал запыхавшийся дневальный: «Всем командирам явиться в штаб». А там уже играли тревогу.

«Счет открыт»

Шагая под дождем по размокшей грязи, липнущей к сапогам, он подмечал внезапную суетливость и разговорчивость евреев, враждебность поляков, сочувствовал беженцам. В деревне под Ровно какая-то старуха накинулась на них: «В Христа вы не веруете, вот вам и кара за грехи ваши!» Потом достала «священную» книгу с пророчествами, что в 1941 году будет самая страшная война, взбунтуется весь мир.

«А может, взбунтуются порабощенные капиталистами народы, и повсюду восторжествует новое общество свободы и справедливости, и человечество, наконец, поймет, что немыслимы всенародные бойни ради господства меньшинства над большинством?» – эту свою мысль он даже записал, настолько она была ему важна.

Первые потери они понесли, заняв оборону у деревни Рожище: на бреющем полете их обстрелял «мессер», сбросив пять бомб. А на следующий день в небе появился немецкий самолет-разведчик.
«Летит прямо на меня. Чувствую, что меня потряхивает – не то от радости, не то от волнения. Прикидываю: высота – 250-300 метров, расстояние – 600-700 метров, скорость – около 25-30 метров в секунду. Пулемет заряжен автоматически, наведен в створ курса самолёта. Грубо подсчитан угол упреждения. 200-300 метров… Ещё немного… Пора! Что есть сил давлю на рычаг пулемета, и самолёт, будто натолкнувшись на невидимое препятствие, вздрагивает, дрожа всем корпусом, разворачивается, заваливаясь набок, начинает снижаться, потом круто идёт носом вниз и, задев за макушку тополя, врубается в землю у самой деревни. Вижу задымление. Сам не свой от радости, утираю с лица пот, а с крышки короба «максима» – пыль», – так лейтенант Баланов открыл свой счет, получив благодарность от командира полка.

«В пяти штыковых»

Но вскоре записи в дневнике обрываются – из четырех тетрадей сохранилось лишь десять страниц. Было еще письмо из харьковского госпиталя: «Родные мои, здравствуйте! 24 июня мы приняли свой первый бой, и до 1 июля я дрался в пяти штыковых атаках. Получив 1 июля пулевое ранение, сам подняться не смог. Нашли меня красноармейцы, посадили в санитарную машину, а дальше – провал, ничего не помню. Очнулся 10 июля в госпитале и стал понемногу приходить в себя. Врачи говорят, что все будет в порядке, поэтому не волнуйтесь за меня. Уверен, что скоро поправлюсь и буду дальше бить фашистов».

При выписке его комиссовали как инвалида II группы. Вернувшись домой, он был военным консультантом Якутского центрального агитпункта, начальником штаба 1-го молодежно-комсомольского батальона всеобуча, руководителем орготдела Якутского центрального совета Осоавиахима. И не оставлял надежд вернуться в строй – каждое лето плавал, разрабатывая плохо действовавшую руку. А 6 августа 1944 года не доплыл до берега…
Племянница Тамара Егоровна Харитонова сохранила страницы его дневника. А в Национальном художественном музее Якутии можно видеть его портрет кисти Петра Романова. Портрет защитника Родины. Победителя.