Ирина Михайлова: в «Пентхаусе» я играла себя

Её называют одним из самых ярких лиц современного якутского кино. Актриса, певица и хранительница традиций Ирина Михайлова – человек, в котором удивительным образом сочетаются хрупкость и невероятный внутренний стержень. Она впитала любовь к творчеству с молоком матери, став продолжательницей рода запевал и тойуксутов.

Сегодня Ирина – гость нашей редакции. Мы говорим о том, каково это – играть на английском, не зная языка, почему якутские женщины – самые преданные в мире, и как бессонница в чужой стране превращается в лучший инструмент для создания саспенса. Это честный, глубокий и очень женский разговор о страхах, силе предков и главной роли в жизни каждой матери.

Творческая душа

– Ирина, давайте начнем с истоков. Расскажите о вашей семье, детстве.

– С удовольствием. Я родилась в Сунтарском районе в большой и дружной семье. Нас у родителей четверо: три дочки и младший сын. Я – третий ребенок.

Родители у нас простые, обычные труженики: мама работала медиком, отец – в сфере ЖКХ, сейчас уже на пенсии. К сожалению, мамы уже нет с нами, но папа держится молодцом. Мы с сестрами сейчас живем в Якутске, брат на родине, у него свой бизнес.

Я в семье одна такая – творческая. Как-то так получилось. Хотя, если посмотреть глубже, корни-то творческие есть. У нас по линии дедушек и бабушек были запевалы осуохая. И со стороны матери, и со стороны отца.

Родители тоже, хоть и были заняты на работе, но отец, помню, в деревне всегда был творческой душой. Участвовал в концертах и постановках в сельском клубе, если время позволяло. Я на это смотрела и впитывала. Так что творческая душа просто не могла не проснуться.

Главный «театр» – телевизор

– А как именно она проснулась? Был момент, когда вы поняли: «Я хочу быть актрисой»?

– Осознанного желания не было. Я просто любила всё, что связано с искусством. Пела, танцевала. Рисовать не умела, но обожала смотреть, как рисует моя старшая сестра – она у нас очень талантливая в этом плане.

В школе у нас была потрясающая музыкальная школа. Мы были одними из самых первых выпускников отделения фольклора. Нас там учили не просто петь, а дышать этой культурой – тойук, осуохай.

До сих пор помню наши уроки. Параллельно занималась танцами. У нас была педагог Клакинова Августина Федоровна – ученица самой Посельской. Это была мощная школа!

А потом пришел подростковый возраст – КВН, организация школьных мероприятий. И вот тогда, наверное, я поняла, что хочу связать жизнь со сценой. Хотя театрального кружка у нас не было, и в клубе особо спектакли не ставили. Моим главным «театром» был телевизор. НВК показывала спектакли, и мое представление о театре складывалось именно через голубой экран.

Когда школу заканчивала, у меня был план: поступить в ЯГУ на работника культуры, чтобы потом вернуться в село и работать в клубе. Но учителя сказали: «Ирина, в АГИКИ (Арктический государственный институт культуры и искусств) идет набор на актерское. Попробуй». Попробовала и прошла. И всё, жизнь сама решила за меня. В другие вузы я даже документы не понесла.

Школьной программы не хватило

– Вы недавно снялись в международном проекте – фильме «Пентхаус». Он стал для вас серьезным вызовом. Работа на английском языке, иностранные партнеры… Что было самым сложным технически и психологически?

– В первую очередь, конечно, язык. До этого я всегда играла только на якутском – и в театре, и в кино. А тут – английский. Я же его в школе учила, как все, и на этом всё. Свободно не говорила.

Мне пришлось учить текст наизусть, буквально зубрить. Я не понимала половины того, что говорю в моменте, если честно.

Чтобы как-то вытянуть интонацию, нашла выход: у меня двоюродная сестра живет в Америке, у нее идеальный английский. Я ей отправляла аудиосообщения с текстом, она мне начитывала, как это должно звучать, а я повторяла.

При этом знала перевод, знала смысл, но мне нужно было, чтобы это звучало естественно, чтобы шло изнутри. Это было сложно. Только сейчас приходит понимание, что в Якутске надо было позаниматься с репетитором.

Был момент, когда вообще забыла выучить кусок текста. Мы уже на площадке, камеры включены, партнер ждет. А у меня в голове пусто. Организм просто отказывался принимать информацию.

Мы записали этот дубль так, что я просто читала прикрепленный на листочке рядом с камерой текст, и больше импровизировала, глядя на листочек и представляя, будто это мой партнер.  Теперь понимаю, что язык нужно учить каждый день. И сейчас занимаюсь – хоть бы по пять минут в Duolingo.

Без пафоса

– Сейчас вас по праву называют лицом якутского кино на международной арене. Чувствуете особую ответственность?

– Прямо вот пафосного «Я – лицо» не ощущаю. Для меня это была работа. Хорошая, интересная, но работа.

Ответственность, конечно, была. Не упасть лицом в грязь. Показать, что мы, якутские актеры, можем работать на мировом уровне. Что мы профессионалы, что мы дисциплинированные. Это была главная задача – отработать так, чтобы не было стыдно за республику.

– Есть какая-то особенность якутской актерской школы? Сложно ли играть в мистических сценах?

– Технически у нас школа русская – Станиславского, Щепкина, Михаила Чехова, но азиатская вибрация все же другая. Якутам более присуща сдержанность, эмоциональный типаж у нас другой.

В основном мне дают психологические, драматические роли. Характерных ролей пока не было. Сейчас чувствую, что готова к этому.

Между безумием и ясностью сознания

– Сложно играть в мистических сценах?

– Играть мистику очень интересно.  Нужно иметь определенный магнетизм. И к этому я отношусь весьма критично.

Вспомните фильм ужасов «Звонок», как она играет! Играть между безумием и ясностью сознания – это очень интересно.

Изначально не я должна была играть эту роль, потом Степе (Степану Бурнашову – режиссеру и мужу Ирины, – Л.И.) сказали, что лучше взять свою актрису. Меня убедили сыграть эту роль, и все сложилось.

«Когда сердце выпрыгивает»

– Давайте поговорим о той самой сцене в «Пентхаусе». Первая ночь, странные звуки, женский плач… Что для вас было важнее передать: страх или уязвимость матери?

– Когда читала сценарий, знала, что будет страшно. И надо суметь сыграть этот страх, когда женщина плохо спит, она на взводе, она прислушивается к каждому шороху.

Вот это состояние, когда сердце выпрыгивает, когда всё тело дрожит, когда сон исчезает окончательно – это было главное. Я проживала это через материнский инстинкт. Когда ты понимаешь, что твоя главная защита – это ты сама, но ты сейчас абсолютно беспомощна.

– Вы упомянули, что вам помогало восстанавливаться после тяжелых смен. Крепкий сон, родные…

– Да, сон – это святое. После съемок я просто падала и спала. А когда всё закончилось – такое облегчение наступило!

Ещё помогает общение. Я разговаривала с родными. У меня две сестры – Матрена и Ульяна. Они мне и подруги, и психологи. Если мне тяжело, то надо выговориться. Бывало, так накручивала себя, что не могла заснуть. Пила магний, лекарства, чтобы просто выспаться.

О женском и малайцах

– Раз уж мы заговорили о женских переживаниях… Считается, что якутские женщины самые преданные и самые любящие. Вы согласны?

– Да. У нас женщины очень мягкие, но при этом с внутренним стержнем.

Вообще очень чту своих предков, особенно женщин. Меня, кстати, назвали в честь прабабушки – мамы моего дедушки. Дедушка, когда смотрел на меня в детстве, всегда говорил: «Ты на маму мою похожа».

Я тогда не придавала значения, маленькая была. А потом мне рассказывали, какая она была. Хозяйственная, быстрая. Она одна справлялась со всем. Даже с забоем.

Сама забивала скотину, сама все разделывала, мыла, обрабатывала. Можете представить? Я смотрю на свои руки и думаю: смогла бы я так? Наверно, нет.

– А как вам Малайзия?

– Мы жили там пару месяцев. Местные интересовались Якутией. «Где это? А какой у вас народ?». Мне было интересно учить их якутским словам: «махтал», «таптал» и так далее…

Людям было дико интересно, особенно про зиму. Для них это экзотика. Они же всегда в тепле, у них не бывает таких зим, как у нас. Мы много говорили о климате, об условиях. Это тоже способ не терять себя – рассказывать о доме.

Голос на кухне

– У вас есть какие-то личные ритуалы, которые помогают держать внутренний баланс?

– Я очень люблю тишину. Как и моя героиня, боюсь звуков по ночам. У меня после рождения детей появилась бессонница. Когда мы на гастролях, в чужих гостиницах, я лежу и слушаю. Каждый скрип, каждый шорох. И начинаю фантазировать.

Был случай в Малайзии, до съемок. Мы сняли апартаменты на высоком этаже. Мне не спалось, и вот я лежу, слушаю. На кухне кто-то разговаривает на малайском. Я сквозь сон думаю: «Что Степа (муж) там делает?».

Прислушалась – нет, не Степа. Это чужой голос. Я не спала всю ночь. Утром говорю: «Степ, там кто-то был». А на вторую ночь на кухне начали звенеть монеты. Я была уверена, что это чей-то дух. Знаете, мне кажется, малайские духи мягче наших, якутских. Наш заходит – так заходит, сразу мороз по коже.

Я уже рассказывала журналистам, что именно этот случай навеял сценарий фильма, и Степан, мой супруг, написал сценарий фильма «Пентхаус». В принципе, я играла себя.

Буря в лифте

– В фильме у вас потрясающая динамика с партнером. Особенно в сцене ссоры в лифте. Как вы работали над этим ритмом, над паузами?

– Мы очень много репетировали. В лифте, в замкнутом пространстве, на английском…

Сначала мы просто проговаривали текст. Потом начали добавлять эмоции. И в какой-то момент мы начали ссориться по-настоящему. Он на английском, и я на английском. До матов дело дошло.

А потом у меня текст закончился. Смотрю на него и понимаю – всё, слов нет. Но сцена должна жить. И я держала это напряжение глазами, дыханием. Это всё рождалось на площадке, естественно. Режиссер только направлял.

Технически бывало сложно – вот ты сыграл это состояние, пережил эмоциональную бурю… А нужно снимать второй дубль, а в это состояние ты уже не можешь войти по щелчку. Но в конце концов я справилась.

О семейном

– Какие-то актерские приемы используете в воспитании детей?

– Скорее надо говорить не о приемах, а о традиции. Главное – надо разговаривать. Когда ребенок начинает говорить, нужно слушать его. Хотя бы несколько минут, но полностью. Не по телефону, а глядя в глаза. Это настоящее волшебство!

Я пытаюсь говорить с ними на якутском. Мы сидим за столом, ужинаем, и я требую, чтобы они отвечали мне на родном языке. Это энергообмен.

Очень хочу, чтобы, когда дети вырастут, то не закрывались от меня. Чтобы открывали душу. Это моя мечта – быть с детьми эмоционально близкой.

Не бойся!

– Что бы вы посоветовали себе лет 10 назад?

– Тогда, ближе к 30, я стала меняться, стала более осознанной и, если хотите, одухотворенной. Стала прислушиваться к себе.

Посоветовала бы себе тогдашней быть более уверенной и не бояться. Однажды в деревне, в моем доме, когда мама ушла из жизни и мне было очень плохо, в какой-то момент услышала женский голос, который прямо в ухо мне сказал: «Куттаныма!» (Не бойся).

Я очень удивилась. Это была не мама, а кто-то абстрактный. Это универсальный совет – не бояться, и он очень помогает мне и в работе, и в жизни вообще.